С ДНЕМ ПОБЕДЫ!
СОТРУДНИКИ
ННПЦССХ ИМ. А. Н. БАКУЛЕВА –
УЧАСТНИКИ ВЕЛИКОЙ
ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ
1941–1945 гг.
СОТРУДНИКИ
ННПЦССХ им. А.Н. БАКУЛЕВА -
УЧАСТНИКИ ТРУДОВОГО ФРОНТА,
ВЕТЕРАНЫ ВЕЛИКОЙ
ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ
1941-1945 гг.
«Я пишу, а руки дрожат,
и сердце сжимается от боли...»
Михаил ЦЕНЦИПЕР
14.01.1906 - 30.04.1987

«22 октября 1941 года. Я пишу, а руки дрожат, и сердце сжимается от боли. Только сейчас отправил в детскую больницу девчушку лет семи или восьми. Чуть более часа назад мать принесла ее на руках, истекающую кровью. Она ранена осколком бомбы...», – так начинается одна из дневниковых записей военного врача Михаила Ценципера (14.01.1906 – 30.04.1987), человека необычной судьбы и незаурядных способностей.

В июне 1941 года Михаил Борисович с отличием окончил 2-й Московский медицинский институт и сразу попал в полымя Великой Отечественной. Публикуемые нами записки, любезно предоставленные его дочерью Марией Грачевой, посвящены его работе в приемно-сортировочном отделении эвакогоспиталя 5018, располагавшегося в Москве за Калужской заставой в корпусах 5-й Советской клинической больницы (с 1992 г. – ЦКБ Святителя Алексия Московской Патриархии РПЦ). А работа эта выпала на самые сложные для Москвы 1941 – 1942 гг., когда жизнь столицы СССР висела на волоске.


Больница Св. Алексия (5-я градская)

Дальнейшая жизнь Михаила Борисовича была также тесно связана с медициной. После окончания войны он возглавлял медицинский отдел Госкомитета СССР по науке и технике, а с 1956 года в течение многих лет руководил созданным им научно-организационным отделом Института грудной хирургии АМН СССР (ныне – Научный центр сердечно-сосудистой хирургии им. А.Н. Бакулева).

Примечателен автограф академика А.Н. Бакулева, датируемый днем его вступления в должность директора института, на титуле подаренной М.Б. Ценциперу книги «Врожденные пороки сердца» (Медгиз, 1955): «Глубокоуважаемому Михаилу Борисовичу Ценциперу в знак уважения… к его безупречной честности. 1 марта 1956 г. Бакулев».

К этим словам нам добавить нечего. Разве только еще раз в канун Великой Победы поклониться тем, кто, не жалея собственного здоровья, спасал жизни раненых бойцов и командиров Красной Армии в суровые годы тяжелых испытаний для нашей Родины.


В перевязочной (М. Б. Ценципер)

Врач приемного покоя: М.Б. Ценципер

Медицинские инструменты

Врач и медсестра

Где же вы теперь, друзья-однополчане...

Врач Дмитриев и медсёстры

Минуты отдыха

Медсестра Е. Скворцова с ранеными

Медицинские инструменты

Занятия по противогазу

Медицинские инструменты

На обходе. 6-й справа - проф. В.С. Левит, 7-й - гл. хирург Ф.Ф. Давид

На обходе

Персонал ЭГ 5018

***

Санитарные машины подходили одна за другой... Они выстраивались в очередь, неуклюже поворачивались и почти вплотную вставали под разгрузку к дверям приемного отделения. От Донского монастыря и Нескучного сада стреляли зенитки. Красноватые разрывы вспыхивали в темном небе. Ослепительно-белые, как раскаленный металл, ракеты висели над Москвой. Их мертвенный свет миллионами искр отражался в рано выпавшем снеге, причудливых рисунках замерзших окон, и освещал темные силуэты машин с красными крестами на крышах.

В этом ярком свете большие корпуса госпиталя вместе с затейливыми куполками, украшавшими старую больничную церковь, машины, наполненные ранеными, и люди, сновавшие по двору в белых и темных халатах, казались как-то особенно приметными и видными. Думалось, что именно нас должен видеть летающий где-то поблизости фашистский летчик, что именно в нас он целит свои бомбы. Время от времени их разрывы покрывали своим грохотом стрельбу зениток, цоканье осколков о железную крышу, и тогда взрывная волна сотрясала здание госпиталя и машины. В такой момент хотелось куда-то спрятать всех, погасить этот страшный мертвенный свет…

***

− Товарищ военврач! – горячо шепчет мне молоденькая девчушка с вьющимися белокурыми волосами, выбивавшимися из-под ушанки. – Прошу Вас, скорее ко мне, в машину. У меня, кажется, раненый погиб, пока я его везла!

− А откуда везете?

− Из Теплого стана. Мне сказали: «Вези! Довезёшь — твоё счастье!». И другие у меня тоже – очень тяжелые раненые.

Я забрался в машину. На носилках подвешено четверо. Все они уложены в ватные «конверты». В углу теплится маленькая чугунная печка…

Было тепло, пахло дымом, слабо светилась керосиновая лампа.

Боец, о котором говорила сестра, был действительно мертв…

***

Размеренная, спокойная жизнь приемного покоя рухнула неожиданно. Вихрь войны ворвался в эти маленькие комнатки, в эти две ванны, в эти понятия и привычки. Сразу, огромным потоком раненых. Всё, что было так знакомо и просто, оказалось неприемлемым. Как вымыть раненного в обе ноги, когда на одной – деревянная шина до подмышки, а на другой — металлическая сетчатая шина? А мыть надо обязательно. Все они – грязные, небритые, нестриженные… Как не пропустить в этой тесноте, в этом огромном напоре раненых и больных инфекцию? <…> Как изъять личное оружие (пистолеты, а нередко и бомбы-лимонки) у тех, кто считает себя легко раненным и рвется в ближайшие дни снова в бой? Как записать и сохранить солдатские вещи, подвергнув их дезинфекции? Как быстрее вымыть, вычистить, побрить, одеть в чистое белье, накормить всех этих людей, так жаждущих и так терпеливо ждущих помощи? Наконец, как доставить эту всё время прибывающую армию покалеченных в перевязочные и операционные?

Все эти вопросы требовали немедленного решения…

***

− Вы тут начальник приёма? — спросил шофер только что прибывшей машины.

− Я.

− Больных я привез, — и, наклонясь к моему уху, приглушенно сказал: — Кожно-нарывные.

− Какие? — переспросил я с изумлением.

Он оглянулся — нет ли кругом посторонних, и опять тихо сказал:

− Кожно-нарывные.

Я приказал освободить отдельную комнату для приема, послал за главным хирургом и помчался к машине. А в голове одна мысль — неужели враги начали применять боевые отравляющие вещества?

У подъезда – восьмиместная санитарная машина. На улице темень — хоть глаза выколи. Гудит сирена воздушной тревоги. Открываю дверку:

− Здравствуйте, товарищи!

Посветил вглубь фонариком. По обе стороны на скамейках сидят красноармейцы.

− Что болит у вас? – кричу в темноту.

− Мы – кожно-нарывные, – ответили мне довольно бодро несколько голосов.

− Идти можете?

− Можем.

− Выходите.

Прибывшие живо спрыгнули с машины, и их повели в специально отведенное для таких раненых место. Подошел главный хирург Франц Францевич и стал осматривать вновь поступивших, держа в секрете входной диагноз.

− Покажите, где у вас поражения? — спросил я.

Они стали снимать шинели. А один засучил рукава и показал. Мы наклонились к руке больного и оба ахнули. На предплечье и между пальцами была обыкновенная... чесотка!

Хохотали до слез. Франц снял очки, утирал глаза и дергался всем телом. Глядя на нас, смеялись и солдаты и, не понимая в чем дело, смеялись и доставившие их дружинницы.

− Почему же вы не сказали сразу, что это чесотка? Вы ведь знали, — строго спросил я шофёра.

− А мне фельдшер в части сказал: «Говори «кожно-нарывные», скорее пропустят!».

Больных направили в специальный госпиталь.

В двери приемного отделения входили всё новые и новые люди.

***

Наши старушки-мойщицы действительно достойны похвалы. Тихая аккуратная Маня Касаткина стояла у ванны уже вторые сутки и не хотела уходить. Маленькая разговорчивая тетя Матрена всегда – в белом чепчике с оборочкой, уже больше двадцати лет занималась этим делом. Уже давно прошел срок ее работы, уже давно ей пора идти домой — не идет. «Нечего мне дома делать, вот всех вымою и уйду. Эй, санитары! – кричала она. – Берите раненого из ванны и давайте нового!».

***

Новая система приема и обработки раненых налаживалась быстро, благодаря нашей старшей сестре Е. М. Лазаревой. Энергичная, крикливая, высокая, крашеная блондинка, она работала не покладая рук.

25 лет назад окончила она школу сестер, а потом работала со многими врачами в разных отраслях медицины, и опыт её нам здорово пригодился.

Она умела заставить действовать весь коллектив, когда, казалось, уже нет сил. Поспевала всюду. Где чуть не ладилось — она тут, помогает, показывает. Если надо, она сама мыла и перевязывала раненых, а если надо было научить новый младший персонал, как надо убирать помещение, не гнушалась брать в руки тряпки и щетки.

И такой ее пример полностью искупал недостатки ее характера.

***

Перевязочная и рентген находились в другом корпусе. Носили раненых санитары и дружинницы с заводов. Потом – в операционные, где работал наш единственный опытный хирург Франц Францевич. Его высокую фигуру видели круглые сутки. Он почти не спал. Длинные, ловкие пальцы каким-то особым чутьем находили и извлекали осколки из самых глубоких, казалось, недостижимых без тщательного обследования мест, рассекали раны, зашивали пневмотораксы, резецировали суставы, ампутировали руки и ноги и проводили много других хирургических манипуляций. Оперируя на одном столе, он видел, что делается на других, поправлял и покрикивал. Вокруг него – молодые врачи, только что, как и я, окончившие мединститут. Тут надо смотреть в оба. И он смотрел.

Неожиданно появлялся: то в приемном покое, то в перевязочной, то в операционной, то в палатах. Он помнил всех больных по ранам и лицам, изредка – по фамилиям.

Он решал быстро, правильно и немедленно осуществлял свое решение…

***

Все мы живем в госпитале. Я имею маленькую комнатушку в приемном отделении, Франц занял небольшую палату в конце коридора хирургического отделения. Остальные врачи (а их пока мало) разместились в разных комнатах больничного здания. Это удобно. Мы всегда на посту. Это называется «находиться на казарменном положении». Некоторые изредка отлучаются к себе домой. У меня же квартиры нет. Еще в июле, при первой бомбежке, мой дом сгорел до тла…

***

Я пишу, а руки дрожат, и сердце сжимается от боли. Только сейчас отправил в детскую больницу девчушку лет семи или восьми. Чуть более часа назад мать принесла ее на руках истекающую кровью. Она ранена осколком бомбы. Вырвана вся правая ягодичка. В ране видна крестцовая кость и часть тазобедренного сустава. Девчушка в шоке. Без сознания. Сердчишко чуть слышно. Длинная светлая косичка, подвязанная красной лентой, растрепалась. Кончики волос в крови. Мать на коленях около нее. Я в жизни не видел такого ранения. Камфара, кофеин, кислородные подушки. Кровотечения почти нет. Закрыл рану стерильными салфетками, смоченными в горячем физиологическом растворе.

Прибежал Франц Францевич. Дали легкий наркоз. Перевязали кровоточащий сосуд. Затампонировали с мазью Вишневского. Наложили шину. Состояние чуть лучше.

− Как случилось? – спросили маму.

− Играла около дома. Тут мы недалеко живем. Вдруг – вой самолета, и где-то совсем близко разорвалась бомба. И тут я услышала страшный крик. Потом почти ничего не помню. Подняла и понесла...

***

Восьмая палата. 12 часов ночи. Тускло горит синяя маскировочная лампа. Все спят. В углу на кровати у бойца сидит сестра Шура. Ей лет двадцать. Я тихо позвал её.

− Что Вы там делаете? Что с раненым?

− Плачет. Курит, тоскует и плачет. И каждый вечер так. Он ведь, Михаил Борисович, стал совершенно глухой!

Вспомнил этого бойца. Молодой парень, лет двадцати трех. Тяжелая контузия. Когда его позавчера привезли, он слышал лучше.

− А Вы-то что делаете? Ведь он же Вас не слышит…

− Я говорю ему успокоительные слова. Он следит за губами. Иногда я глажу его руку. Может, ему легче делается от этого. Он засыпает. Я ухожу. Ведь ему очень тяжело. Подумайте, доктор, всего двадцать три года! Двадцать три! Кто его полюбит?

− А Вы бы смогли полюбить такого?

− Не знаю... Может быть и да, — сказала она, уходя. И ее белый халат скрылся в синей полутьме длинного коридора…

***

Сейчас ночь. Чертовски устал. Едва добрался до своей комнаты. Сегодня доставили группу раненых из освобожденного от фашистов района. У них не только раны, но и тяжелые отморожения. Как рассказал сопровождавший старшина, они несколько дней лежали в каком-то заброшенном закрытом сарае. Были сильные морозы. При отступлении гитлеровские солдаты сняли с них валенки и забрали все теплые вещи. У некоторых сильно отморожены руки, ноги и другие части тела. Это – какое-то страшное варварство. С ними будет трудная работа. Многим предстоит ампутация.

Наш клуб — это бывшая небольшая студенческая аудитория, переоборудованная из церкви, когда-то бывшей при больнице.

− Вы куда его несете? — спросил я у двоих легко раненных, которые тащили носилки с бойцом. У него на обеих голенях был наложен гипс.

− В клуб, товарищ доктор, — ответил один из них.

− Так ведь он только позавчера прибыл, ему и нельзя еще.

− Разрешите, товарищ доктор, — вдруг заговорил лежащий на носилках. Это я их упросил. Четыре месяца кина не видел. Как там наши дерутся, посмотреть хотел.

− Успеешь еще посмотреть.

− Когда ж успеешь. Чуть полегчает, Вы в эвакуацию и отправите.

− А как же смотреть лежа будешь?

− Мы его, товарищ доктор, на руках держать будем. Разрешите?

− Ну, валяйте, — сказал я.

И они радостно и быстро понесли раненого по лестнице.

***

Фельдшерица Людмила Ивановна Сыромятникова работала в этой больнице со дня ее основания — более тридцати лет. Перед ее глазами, через ее руки прошли тысячи больных, и не один десяток врачей видела она в приемном покое. До войны, когда привозили больного или скорая помощь доставляла срочный случай, она ещё до прихода врача знала, что нужно делать, и нередко подсказывала врачу правильный диагноз.

Такой же была и Полина Петровна Семиладнова — говорливая, слегка картавящая. Она знала немало случаев из медицинской практики и при длинных ночных дежурствах любила их рассказывать. По любому поводу были у неё воспоминания и казуистические факты.

− Доктор, – могла сказать она, назвав врача по имени и отчеству, – тут привезли больного с острым аппендицитом. Но, по-моему, у него – почечная колика. И её диагноз почти всегда подтверждался.

***

На дворе фыркали три машины. Я не успел позвонить в наш госпитальный штаб, как уже бежали через двор бригады носильщиков — наши девушки, а за ними, запыхавшись, наш главный врач, наш начальник госпиталя — Александра Васильевна Иконникова.

− Принимайте скорее, Михаил Борисович! – крикнула она мне. – А я побежала на кухню, скажу, чтобы им поесть приготовили!

Её невысокую, полную, но подвижную фигуру с толстой косой, укрепленной вокруг головы, можно было видеть всюду. Её заботливый, участливый голос очень часто раздавался то возле раненых, то возле персонала. Она не гнушалась никакой работы. Она сама искала ее.

То она переодевает раненого, указывая молодым, как надо это делать, то регистрирует вновь прибывших, то раздает пищу, то в перевязочной описывает под диктовку хирурга раненого. Всюду хотят поспеть ее заботливые руки, всем она хочет облегчить страдания.

Она могла бы тогда, 16 октября, уехать, эвакуироваться в тыл, как и другие. Даже получила такое предписание, но ехать категорически отказалась. И весь коллектив, оставшийся в больнице, понял и оценил этот мужественный поступок своего главного врача.

***

Я стою у санитарной машины и слежу за тем, как санитары грузят последних раненых. Автомобиль увезет их на вокзал, а там, в санитарном поезде, их отправят в глубокий тыл. Все мы в нашем госпитале: врачи, сестры, няни, санитары, свыклись с нашими пациентами, знаем каждого из них. И в том, что они, вот сейчас (а многие – в ходячем состоянии) уезжают от нас, есть наша искренняя, сердечная забота…

− Дорогой ты мой, – говорит один солдат, тряся руку Францу Францевичу, – разве забудешь вас всех? Никогда!

− До свидания, родные мои! – кричит другой. – Я напишу вам! Машина тронулась, и мы в который раз остались одни в большом пустом госпитале…

***

Мы почти не спим уже несколько ночей. В сутки привозят по 100 – 150 раненых. А вчера доставили 170. Как хорошо, что мы (приемный покой – ред.) – в новом помещении. Но и эти двадцать комнат ожидания не вмещают всех. Ведь коек-то всего 60. Солдаты ложатся под койками и на полу. Бояться нечего. Пол чистый, тёплый, покрытый линолеумом. Наши девушки работают без перебоев.

***

Сегодня слушали речь Сталина. Единственный наушник, который был у нас, положили в тарелку, чтобы лучше было слышно. Все склонились к этому самодельному усилителю, почти соединив головы.

По всему выходило так, что войну мы обязательно выиграем. Мы не можем не сделать этого. Решили, что рюкзаки, которые приготовлены на случай передвижения, распаковывать не будем. В больничном саду, недалеко от операционного блока, стоит противотанковая пушка. Вся улица поперек перегорожена противотанковыми «ежами». Москва продолжает сражаться.

***

На днях к нам пришло пополнение. Досрочный выпуск врачей 2-ого медвуза. И если мы еще не в комплекте, то стало легче. Савенко Валентин Андреевич. Невысокий, чернявый, крупные черты лица. Спокойный, внимательный, рассудительный, работоспособный. В действующую армию не взят, так как прихрамывает. Помогает Францу на операциях и ведет раненых. Позднякова Валентина Алиевна. Невысокая, худая, жилистая, такая сосредоточенная, в работе выносливая, готовая к любому делу, веселая, смешливая, доброжелательная, боевая комсомолка. Ее поставили на один из самых трудных участков — лечение раненых, у которых ранение осложнилось газовой анаэробной инфекцией. Это очень тяжелые больные. Их хирургическое лечение обычно состояло в широких продольных разрезах мягких тканей, называемых лампасными, и заливание получившихся ран перекисью водорода. Она хорошо справляется с этим делом.

Ей помогает доктор Живаго, заведующая больничной баклабораторией. Высокая, крупная пожилая женщина, вся насыщенная благородными идеалами. Она – воспитанница высших женских курсов «Курсистка». Она так поставила дело, что очень быстро определяет тип микроба, поразившего раненого, что сильно облегчает подбор медикаментов.

***

Веду занятия на курсах повышения квалификации сестер. Прибегает нянечка.

− Доктор! Там машина с ранеными пришла.

Немедленно все помчались. У дверей нового приемного отделения разворачивался автобус. Не успели разгрузить эту машину, как вслед за ней пришла еще одна, а потом пошло и пошло... Ранения свежие — только вчера, позавчера, три дня. Откуда сразу и так много, мы не знали еще точно. Но назавтра всё разъяснилось.

Начался разгром немцев под Москвой.

***

Пройдёт война. Пронесется ее огненный шквал. Мы будем праздновать Победу. Многое померкнет и забудется. Но память об этих годах, о людях, с которым столько пережито, не забудется никогда. Ни у нас, ни у тех, кто прошел через наш эвакогоспиталь 5018 у Калужской заставы. Я подумал об этом вчера, в канун нового, 1942 года, когда в коридоре госпиталя ко мне подошел раненый.

– Узнаете меня? – спросил он, улыбаясь.

Знакомые черты лица пытались воскресить в моей памяти нашу встречу. Но мне как-то не сразу удалось это. Он помог.

− Я – Смородинцев! Подполковник Смородинцев!

И я вспомнил. Вспомнил те октябрьские ночи сорок первого, вспомнил тяжело раненного Смородинцева, и то, как мы прощались с ним перед эвакуацией в тыл. После того, почти через год, судьба вновь забросила его к нам с новым ранением. А теперь он вновь, уже в третий раз, прошел через наше приемное отделение.

− Помню всех вас как своих близких, и теперь стремлюсь попасть с очередной раной именно к Вам в госпиталь, — сказал он мне. – Заходите, доктор, ко мне в палату. Поговорим, вспомним. Заходите…

Он пожал мою руку здоровой левой рукой, улыбнулся и молча пошел вдоль по коридору, придерживая уложенную в шину правую, раненую...

***

Здесь, в этом госпитале, была только маленькая частичка огромного советского народа, защищавшего свою Родину. Это были те бойцы и командиры, кто стоял на самом краю Москвы, у Калужской заставы в конце грозного 41-го года...